Алексей ПОНИЗОВСКИЙ

***

Я все имею – сад и кухню в доме

Я все осилил, нежеланья кроме

Всю жизнь желать – остаться дураком

Я все имею – кухню, сад и дом

Два времени в моем саду у года

Нет времени в дому – молчит природа

На кухне – ночь и каждой ночью я

Постичь стараюсь тайны бытия.

Но – не желать, как заповедал Будда

Скопилась в мойке грязная посуда

Христа Иуда предал, говорят

И мне опять возделывать свой сад.

из книги стихов «Кукла»

Я кукла,

грошевая кукла

без денег

за тридевять весен

в Парижском предместье.

Мне нужно молиться,

ходить за кефиолм,

которого нет ни в предместье Парижа,

ни в лавках Алжира,

ни даже в Багдаде.

Случается, я объявляюсь на Пресне,

на «Рижской»,

где пресно и сыро,

и много кефира

в мечтах и надеждах парижских.

1991

Ерсолим

Тело города как блюдо Господа.

Тысячи ели.

Чудо – часть авангарда.

Город жмется в астральном теле

скелетом улицы Кардо –

ищет пятый, апостольский, угол.

Ангел с юга бросает молот –

(я здесь не от сохи и плуга) –

чаша вдребезги. Мир расколот.

Три великих восстали веры.

На скамейке у Монфиори

С важным видом – миссионеры.

Я читаю, чему быть вскоре.

Сократил нам Всевышний сроки,

Всех избранников в Книге Чисел.

Переписано – на Востоке,

А прочитано – в горней выси.

1993

прадедам Иосиф-Давиду, Керпа-Мейеру и Янкив Цале

В трех местечках под Невелем

невидаль редко бывала

такой безусловной

как лучшие вещи Шагала

или ровный молебен в соседней небедной деревне –

жандармский мундир голубой

или древний распев на Ивана Купала.

А запахи в праздник над каждой еврейской из кухонь –

не та ли молитва, отказник,

чтоб стухла свинина –

доступный славянам мотивчик житейский.

Мы – не из лакейской!

В Талмуде не рухлядь –

наследство для младшего сына.

И гордость по Торе лоснящейся дочери Двойры

превыше указов, текущих из Первопрестольной.

А казни рассвета над дальним, над давним

потерянным морем

чертою оседлости полнят

вселенское горе,

прогоркший наш полдень,

Монблан рядового пригорка

(я точно запомнил, что масло у мамы прогоркло),

висящие ниже плечей грязноватые пейсы,

весь запад местечек,

сутулый пиджак европейский

с чужого плеча диаспоры.

В пронзительном идиш

все больше не речи, а споры,

раз тезис Галахи

«Единственное – суть отчее»,

и смысл Машиаха, и солнце Ван Гога обочин.

И крепко в объятьях сжимают Иаковы Бога –

Параграф закона у братьев

И солнце обочин Ван Гога.

1993

***

Нике Подбельской

Ты знаешь все, откуда взялся бог,

И как родился овен тонкорунный.

Покрыта пылью десяти дорог,

Ты долгие настраиваешь струны.

Еще звучит во мне твое лицо

На улице святого Иогана,

Я выхожу на царское крыльцо

Не нарушая имени и сана.

Пока ты ждешь от времени всего,

Я жду тебя на перекрестке пыльном.

Но я уже не помню одного

Подвластного классическому стилю.

Живи и жди, как ждал тебя я сам

В убежище с названием домашним,

Где я взывал к закатным небесам,

Где искренне я оставался Вашим.

Галина БОРИНА

«Всё это просто…»

Всё это просто, очень просто:

Сесть утром в лодку – и туда,

На опалённый солнцем остров,

Где дней беспечных череда.

Где только чайки, шум прибоя

Да пенье раскалённых дюн.

Где небо мрачно-грозовое

Вонзает в волны свой гарпун.

Где паруса сетей рыбачьих

Сверкают синей чешуёй.

Где солнце с прищуром горячим

Нещадно льёт на землю зной.

Где голубей солёный воздух

Как чудодейственный бальзам.

Где, как в купель, ты входишь в воду,

А в утро входишь, словно в храм.

Я сделаюсь медноволосой

И загорелой, и хмельной.

И глаз моих разрез раскосый

Зелёной вспенится волной.

Когда же в солнечной огранке

Вернусь я на исходе дня,

В загадочной островитянке

Узнать не сможешь ты меня.

***

И. Бабелю

И снова, до седьмого пота,

До первых проблесков зари

Работа, тяжкая работа.

Но вот бледнеют фонари,

И утро в синей мгле тумана

Над спящим городом плывёт,

Над Хаджибеевским лиманом,

Над дремлющим в садах Фонтаном,

Над несмолкающим органом

Бессонных черноморских вод.

А на столе листы бумаги

Усталой стопкою лежат.

В них двадцать первый вариант

Того последнего рассказа,

Где полдень смотрит жадным глазом,

«А розовеющий закат

Как жаждущий язык собаки».

Где Молдованка. Свадьбы. Драки.

Одесских кухонь пряный чад

И моря Чёрного набат.

***

А на последнем этаже,

На пыльной лестничной площадке

Следов неясных отпечатки

И старый томик Беранже.

Заплата двери на стене.

Окурки. Грязные панели.

Уже странички пожелтели

С безвременьем наедине.

И поняла я – это ты,

Всё рассчитав, мне знак оставил.

Ты вёл всегда игру без правил.

На прочь от этой маеты,

От заколоченных дверей,

От происков сырого марта.

Всёэто меченные карты

В давно отыгранной игре.

На воздух! По ступенькам вниз

Я пробегаю без оглядки.

Со мной судьба играла в прятки,

Но это был ее каприз.

***

Разлуке трудно по ночам,

Ей одиноко, бесприютно

Она вздыхает поминутно

И пьёт несладкий крепкий чай.

Она по улице идёт,

Рукой придерживая ворот.

Её пронизывает холод.

За нею вслед бродячий кот.

Они идут вдоль спящих стен

Бесшумно и неумолимо.

Ночь медленно проходит мимо,

К востоку совершая крен.

Рассвет, укрывшись за углом,

Дрожит и ёжится… Разлука

Совсем озябла и без стука

Зашла ко мне погреться в дом.

Виктория ОРТИ

напоследок

Ты улетаешь. Точка.

Вот и я...

Я остаюсь, печальная заране,

и разбиваю чашу бытия,

перебирая даты несвиданий.

Не стоит плакать, накликать, беда

сама приходит гостьей неурочной.

(Ну что тебе минуты и года,

на что тебе любимые, когда

подписан вексель на уход досрочный?)

А я не заклинаю – «обернись»,

вчерашний день родился, вырос, сгинул,

ушёл в края песка, просторов, скиний

и дикой сини, падающей вниз.

воспоминание

Лебединый колкий окрик плыл мурашкой по спине...

То ли обрис, то ли облик проявлялся в синеве.

Это память очи пялила, улыбалась мне вослед,

и кружила, и печалила, повернув теченье лет.

Были лава и олива,

соки высохшего лавра.

Трели финского залива,

лабиринты,

минотавры.

Эвридикин голос вился,

Пенелопин плач звенел.

Волны,

не заметив пирса,

падали на плечи мне.

Лебединый колкий окрик плыл мурашкой по спине...

Иерусалиму

Переливчатой спиралькой над булыжной мостовой

вьётся нежная голубка – песня Иерусалима.

Отчего не умираю, ослеплённая Тобой? –

этим светом от рассвета и – до сумерек хранима.

Дай протяжное прощанье, дай дыханье и печаль,

я на подступах заплачу, подставляя небу плечи,

снова Вечность заиграла, я её узнала, вечер

умудрился пылью лечь

у Начала всех начал.

И. Г.

Я, собственно, к тебе.

А ты – опять – паришь.

Взлетаю, али-я*, закат воркует колко,

и чёрный муэдзин и чёрная ермолка

сливаются в черту над горизонтом крыш.

Я, собственно, к тебе. Убого лопочу

про питерский колор, про сфинкса и наяду,

ты снова "пустяки", ты снова "буду рядом",

ты облаком – опять – погладишь по плечу.

Альбом

Это я на фоне Невки, это я на фоне Яффо,

вроде дуры одноневки, это я-то...

Это я на фоне Ирки, это я на фоне Варьки,

Ирка – дива из картинки, Варька – ива в старом парке.

Это я на фоне свадьбы и – на фоне бабы Сани,

тут пьяна и мне поспать бы, там с опухшими глазами.

Это я на фоне света, это я на тёмном фоне.

(Свету не исчислить лета, если надо – тьму прогонит,

если надо – тьму отринет, разобьёт стекло и трисы.)

Это я на фоне ныне, это я на фоне присно.

***

Любимый мой, вчерашняя заря

саднит

в груди

малиновой занозой.

Я до сих пор – прости – слегка стервозна

в начале марта или сентября.

И до сих пор – прости – маячит тот,

кому не нужен голос мой,

не нужен,

кто некрасив, немолод и простужен,

к тому же перепил под Новый Год.

Другая застывает у окна.

Не сможет – прочь, сольются тени плавно,

зачнут дитя, а поутру – она,

уйдёт одна. И чёрная волна

лизнёт гранит могил Петра и Павла.

Илья ВОЙТОВЕЦКИЙ

стихи из повести

"Суп с котом"

В стране осенних позолот

Небесный свод смертельно пуст.

Мне предстоит последний взлёт

И – вслед за ним – последний спуск...

Когда пространства чуда жаждут

И стонет подо льдом река,

Не могут не прийти однажды

Любовь, Мессия и Строка.

* * *

Мы съедемся опять на даче.

Мы распахнём в рассвет окно.

Мы будем пить и вновь судачить –

О чём? – Не всё ли нам равно!

И целоваться по привычке,

Уйдя от повседневных дел,

И спать в обратной электричке,

Везущей нас в иной предел.

Но год пройдёт, но век минует,

Другие и рассвет, и дом,

И кто-то тихо спросит: «Ну, и...»,

А мы ответа не найдём.

ОТНОСИТЕЛЬНО НОВЫЕ,

ЕЩЁ НЕОПУБЛИКОВАННЫЕ СТИХИ

* * *

Под водосточною трубой

на кирпичах стояла кадка.

Соседская девчонка Катька

была мне послана Судьбой.

Я был не первый раз влюблён,

но первый раз так безоглядно.

Любимая сказала:

– Ладно, –

и закачался небосклон.

Мне было пять, ей было три,

она была несносно рыжей.

Я Катьку приподнял повыше,

сказал ей:

– В кадку посмотри.

Была бездонной глубина.

В воде, на нас двоих похожи,

качались две смешные рожи

и зелень, и голубизна.

Я не жалел для Катьки сил,

я рвал ей сладкие паслёны,

мир голубой и мир зелёный

я Катьке в дар преподносил...

Вернуться вновь туда хочу,

погладить слипшиеся патлы,

смотреть, как солнечные пятна

сбегают по её плечу,

под водосточною трубой

хочу над кадкой наклониться

и посмотреть на наши лица,

и снова, Катька, быть с тобой.

21 октября 2000 года.

В СТАРОМ ПАРКЕ

Гуляю я в старом заброшенном парке,

где нет ни ворот, ни забора, ни арки,

где старые сосны и засранный угол,

и пять пожилых и скучающих пугал.

Я сам, пожилой и скучающий, тоже

гуляю, на пугал на этих похожий.

Кукует кукушка.

Я сбился со счёта,

и мне продолжать этот счёт неохота.

Я в это не верю, и нет в этом толка:

не хочется жить мне так нудно и долго

среди пожилых и скучающих пугал,

порой забредая в загаженный угол.

Закончится день.

Если не заболею,

я утром проснусь и отправлюсь в аллею

в заброшенный парк к умирающим соснам,

и парк меня встретит молчаньем несносным.

Не верю поверьям, а всё же – неужто!..

Кукуй мне, кукушка.

10 марта 2001 года.

Сергей Бирюков

***

«У меня по этому вопросу есть два мнения,

но я с обоими не согласен.»

Д.Лившиц

Серебристо-серая стая:

Боинги застыли на старте.

Берегом мелькнула, растаяв,

Маленькая точка на карте.

Вроде и не надолго, в Дублин,

Вроде ни на что не влияю,

И билет обратный закуплен –

Страшно, что тебя оставляю.

Страшно, как ребёнка бросаю.

К ностальгии, что ли, привычка?..

– «Разорвут тебя, растерзают.

Не Россия ты. Невеличка.» –

Голос, монотонен, всё ноет,

Всё нудит своё неотвязно:

«А народ твой кровью умоют,

Вечно сам с собой не согласный.»

Мир – на лезвиях. Кроваво и остро.

Мир – на ниточках, одна другой тоньше.

Невелик Ирландия остров,

Только впятеро Израиля больше.

Онемею, красотой оглушённый,

В лес влюблюсь, что над озёрной волною,

И в лесной народ, окружённый –

Нет, не злобою – всего лишь водою…

Вот и пролетела неделя –

Полтора часа до отлёта.

И родная служба при деле:

Поиск бомб. Такая работа.

Ближе к волнам крылья пластаем,

Пассажиры – к окнам в азарте:

Берегом в страну вырастает

Маленькая точка на карте.

Стук! – Бетон, и мчимся. Бог – с нами.

Трап, и вниз, к привычному зною…

Что с тобой случится, не знаю.

Знаю: это будет –

со мною.

Сентябрь 2000

Дорога в утреннем тумане

из Беэр-Шевы в Сде-Бокер

Скольжу из забытья за пять минут до срока.

Распахнуто окно в предутреннюю тьму.

В тумане спит земля, где быть легко пророком,

И где давным-давно пророки ни к чему.

Туман - под колесо, прощально белокожий…

В молочных берегах алеющий ручей,

Он – к небу, невесом…

Нисколько не похожий

На вьющийся дымок из газовых печей.

Светает.

Сквозь туман – корона золотая

То выглянет, маня, то спрячется во тьму.

Израиль – в облаках. Израиль улетает.

Нет места на Земле народу моему…

09.04.2002